В комнате пахло ладаном и отсыревшим рисом — запах, характерный для всего Цейлона. Стены были увешаны странными картинами в сюрреалистическом стиле, в которых чувствовалось явное влияние Магритта и Сальвадора Дали. Голубоглазые женщины неземной красоты, но с кровавыми ранами на теле, обнимались с мифическими животными и отвратительными уродцами.

В углу стоял мольберт с неоконченной картиной, изображающей кошачью морду и женское лицо. И у кошки, и у женщины были все те же удивительно голубые глаза.

— Нравится? — спросила Свани, с любопытством глядя на Малко.

— Очень необычно, — улыбнулся он. — Но почему у всех голубые глаза?

— Я всегда мечтала иметь такие глаза: голубые, как сапфиры, — вздохнула Свани.

Джеймс Кент уже разлил по стаканам арак. Свани подала Малко его порцию, и он невольно восхитился красотой ее изящных смуглых рук с длинными заостренными ногтями, покрытыми черным лаком. При каждом движении Свани, при каждом шорохе шелкового сари от нее веяло удивительной женственностью, которая, казалось, пьянила Кента намного сильнее, чем виски. Американец не сводил глаз с груди девушки, машинально разгрызая один фисташковый орех за другим.

— Надеюсь, вы еще не успели поужинать? — спросила Свани.

Малко поднял брови: было уже одиннадцать вечера. Но прежде чем он успел что-либо ответить, вмешался Джеймс:

— Здесь ужинают очень поздно, чуть ли не в полночь.

И сразу ложатся спать.

Он посмотрел на часы и внезапно деловым тоном произнес:

— Свани, вы должны помочь нашему другу. Прошу, как для себя. Условия вы знаете...

— Знаю, — улыбнулась девушка. — Какой же помощи вы от меня ждете?

Кент неопределенно помахал рукой:

— Вы знаете обо всем, о чем говорят в Коломбо...